Ничего не случилось и в ближайший четверг, он уже начал думать, что был глупцом — и только. В этот вечер он поздно вернулся. Брукс уговорил его пойти на холостяцкую вечеринку, устроенную в честь приятеля, который скоро должен был жениться. Но он ушел оттуда в половине одиннадцатого, не дав склонить себя на ночные забавы. В доме уже все спали, но на столе лежала записка от мисс Саттон. В ней говорилось, что в кухне его ждет какао, которое надо только подогреть. Он подогрел его в кастрюле, в которой оно стояло, и получилась как раз одна чашка.

Он задумчиво отхлебнул глоток, стоя возле стола. Затем отставил чашку. То ли просто его воображение разыгралось, то ли действительно вкус у какао был какой-то странный? Он отхлебнул еще глоток и, не проглатывая, подержал во рту, ощутив на языке легкий металлический привкус, очень неприятный. Им овладел внезапный страх и он выплюнул жидкость в раковину.

Некоторое время он стоял без движения. Затем с особой точностью, словно кто-то подсказывал ему эти движения, взял из кладовки пустую бутылку из-под лекарства, прополоскал под краном и аккуратно вылил в нее содержимое чашки. Сунул бутылку в карман пальто и на цыпочках прошел к черному ходу. Все так же на цыпочках прокрался через сад к сараю, наклонился и зажег спичку. Он точно знал, где оставил банку с ядом против сорняков: под полкой, позади горшочков для цветов. Осторожно достал ее оттуда. Спичка догорела и обожгла ему пальцы, но прежде чем зажечь другую, он на ощупь уже определил то, что хотел знать: пробка снова была ослаблена.

Охваченный внезапной паникой, мистер Маммери стоял в сарае, пахнущем землей, в выходной одежде и в пальто, в одной руке держа банку, а в другой коробок спичек. Ему ужасно хотелось выбежать и рассказать кому-нибудь о своем открытии.

Вместо этого он поставил банку на то же место, где она стояла, и вернулся в дом. Снова идя через сад, он заметил свет в окне мисс Саттон. Это испугало его больше, чем что либо до сих пор. Неужели она наблюдала за ним? Окно Этель было темным. Если бы она выпила какой-то яд, везде горел бы свет и царила беготня, как тогда, когда у него был приступ.